– Ту самую?

– Да, ту самую.

– И что дальше?

– Он играл на свирели. На костяной свирели. Маленькая такая пищалка. И не бог весть какая музыка…

– Там была свирель…

– Это другая. Того же типа, но другая. Они почти одинаковые. Одна лежала у живого человека в кармане, другая – рядом с палитрой в гроте… И в нем самом тоже было что-то необычное. Ничего такого, что бросалось бы в глаза, но тем не менее я постоянно замечал всякие странные мелочи. Раз, потом другой. Порой с большими интервалами… Иногда даже забываешь, что привлекло внимание в первый раз, и трудно связать свои наблюдения. Чаще всего у меня возникало впечатление, что он слишком много знает. Какие-то мелкие подробности, которые вряд ли мог знать человек вроде него. Или что-то такое, чего вообще не может знать никто. В разговоре проскальзывали разные мелочи, а он этого, видимо, даже не замечал… И его глаза… Раньше я не осознавал. Только потом, когда нашел вторую свирель и начал задумываться обо всем остальном… Однако я говорил о глазах. Так вот, выглядит он молодо, этакий никогда не стареющий молодой человек, но глаза у него очень старые…

– Том, ты говорил, что он баск.

– Да, верно.

– Я когда-то слышал, что баски – это, возможно, потомки кроманьонцев…

– Есть такая теория. И я об этом думал.

– Может быть, этот твой друг – настоящий кроманьонец?

– Я тоже начинаю склоняться к этой мысли.

– Но сам подумай: двадцать тысяч лет!

– Да, понимаю, – сказал Бойд.

4

Свирель Бойд услышал еще у подножия тропы, которая вела к пещере. Неровные, словно обрываемые ветром звуки. Вокруг поднимались на фоне глубокого голубого неба Пиренеи.