и смотрела на небо, а я стоял под окном с клюшкой и коньками на плече,

и она меня не замечала. Как всегда. Аоза жила в нашем доме, в третьем

подъезде, уж я-то знал. Значит, подумал я, скоро она пойдет через

пустырь под разноцветными звездами, совсем-совсем одна...

Я нацепил на клюшку, рядом с коньками, еще и портфель и направился прямехонько к дворницкому сарайчику с метлами и ведрами.

Замка на двери сарая не было, а была обыкновенная щеколда. Я отодвинул

ее, открыл дверь и сел на перевернутое ведро. Дверь я оставил приоткрытой, чтобы наблюдать за пустырем. Звезды так и норовили проткнуть слежавшийся снег своими колючими лучами, но пустырь хладнокровно отражал все их атаки, как Белошейкин "щелчки" канадцев на венском чемпионате. Звезды просто не могли добраться до нашего пустыря, потому что были там, в тех краях, которые писатели-фантасты называют Большим Космосом или Внеземельем - кому как захочется, - а пустырь был здесь, вокруг меня и сарайчика с ведрами и метелками...

Про звезды я думал просто так, а потом увидел Аозу. Она переступила границу пустыря со стороны школы и неторопливо направилась сквозь почти необозримые заснеженные страны. Она шла очень медленно и я ее понимал: кого же вдохновит на быструю ходьбу вид этого пустынного пространства? Гораздо веселее просто перелететь через пустырь к самому нашему дому. Аоза оглянулась на школу...

...Вероятно, я умудрился упасть с ведра и порезать левую ладонь о конек. Точно не помню. Точно я помню другое: белая шубка Аозы внезапно пропала в сумерках в начале пустыря. Просто пропала, исчезла. Я покрутил головой и обнаружил, что Аоза уже подходит к тополям у самой нашей девятиэтажки. Вот тогда-то я и упал.

Не помню, как я пришел домой, помню только, что ладонь болела и я

не очень сопротивлялся, когда мама, охая, обильно полила ее йодом. И, кажется, буркнул, что проиграли "бэшникам". Вот и все.