Вечером я не пошел играть в хоккей и занял наблюдательный пост

на том же самом перевернутом ведре. И клюшка моя там же валялась;

забыл я ее, оказывается, в сарае.

И почему я раньше не следил за Аозой?

Я сидел на ведре и опять смотрел на звездное небо и на пустырь.

А звезды прямо-таки впивались лучами в грязноватый снег. Звезды висели совсем низко, так что можно было дотронуться и сразу отдернуть руку, чтобы не обжечься, или сорвать с неба и пустить вместо шайбы по льду, и залепить в ворота "шестибэшников".

А еще много у нас вокруг дома развелось кошек. Зимуют себе в подъездах и подвалах, и по утрам дружно орут, требуя внимания, и по вечерам тоже. Это я не зря о кошках. Выскочила вдруг откуда ни возьмись такая на пустырь, когда Аоза пошла по тропинке, а я затаился в своем сарае. Аоза опять возвращалась поздно, у меня к тому времени уже и ноги замерзли, и передумал я все что мог, и предположил кое-что.

Это была даже не кошка, а просто котенок. Он бесстрашно подбежал

к Аозе с явным намерением потереться о ее сапожки, но вдруг отпрыгнул,

ну точно как мяч, умчался метров на десять от тропинки в снег и

остановился. Аоза, разумеется, бросила портфель и потопала за ним. Котенок

в руки не давался, делал короткие перебежки с остановками, словно

дразнил. Истоптали они так с Аозой весь снег, а потом котенок удрал

куда-то за тополя и Аоза осталась посреди пустыря, а портфель ее стоял

на тропинке.

За портфелем ей, наверное, не очень хотелось возвращаться - и она за ним и не пошла. Просто повернулась к нему - и портфель сам собой поднялся над тропинкой, пролетел через пустырь, как шайба после броска Фетисова, и очутился у нее в руках. И она спокойненько пошла домой.

На этот раз я сидел прочно, не падал и на коньки не натыкался.

Но сидел еще долго, очень долго, даже забыл, что замерз. Думал.