Мы не можем допустить огласки. Боже мой, да представляешь ли ты, что стало бы, перестань это быть тайной? Он, конечно, этим хвалится. В том притоне, куда он зашел после полудня, он им наверняка все рассказал. А они не обратили на него внимания. Юрист решил, что он сумасшедший. Эрни мог бы залезть на крышу и с высоты кричать это всему миру, и все равно ему бы не поверили. Но если бы информация шла из Вашингтона…

— Знаю, — сказал Чарли. — Знаю.

— Мы делаем это, — сказал Джо, — единственным возможным способом. Мы «обрекаем» людей на отсутствие болезней так же, как они на эти болезни обречены. И делаем это там, где это нужно больше всем.

— У меня какое-то странное чувство, Джо.

— Какое чувство?

— Может, мы все-таки совершаем ошибку? Иногда мне кажется, будто что-то здесь не так.

— Ты имеешь в виду это хождение наугад? Делание чего-то без знания, в чем оно заключается? Без понимания?

— Может, так оно и есть, не знаю. Я уже ничего не понимаю. Но мы все же помогаем людям.

— Себе тоже. Мы в таком тесном контакте с этим типом, что должны жить вечно.

— Ну да, — сказал Чарли.

Какое-то время они сидели молча. Наконец Чарли спросил:

— Ты случайно не знаешь, Джо, когда кончится вся эта затея? Эта последняя тянется уже месяц. Самая длинная из всех. Если я вскоре не вернусь домой, меня родные дети не узнают.

— Знаю, — сказал Джо. — Такому человеку, как ты, отцу семейства, наверняка тяжело. А мне все равно. Элу, наверное, тоже. Не знаю, как с Джеком. Это человек, который никогда ничего не говорит. Во всяком случае о себе.

— Кажется, где-то у него есть семья. Я не знаю ничего, кроме того, что она где-то существует.

— Послушай, Джо, а не выпить ли нам чего-нибудь? В сумке у меня есть бутылка. Я могу за ней сходить.

— Выпить… — сказал Джо. — Это неплохая мысль.

Зазвонил телефон, и Чарли, уже направившийся к двери, остановился на полпути и вернулся.