-- Тогда ты их продашь. Тут же ему и продашь. Я все это устрою. И потом, ты подумай только, дорогая, ты будешь богатой! Всю жизнь ты будешь независимой!
-- Пап, мне все это не нравится. Мне кажется, это глупо.
-- Мне тоже, -- сказала ее мать. Она резко дернула головой и нахохлилась, точно курица. -- Тебе должно быть стыдно, Майк, предлагать такое! Это ведь твоя дочь!
Майк даже не взглянул на нее.
-- Соглашайся! -- горячо проговорил он, в упор глядя на девушку. -Быстрее соглашайся! Гарантирую, что ты не проиграешь.
-- Но мне это не нравится, папа.
-- Давай же, девочка моя. Соглашайся!
Майк буквально наваливался на нее. Он приблизил ч ней свое лицо, сверля ее суровым взглядом, и его дочери было нелегко воспротивиться ему.
-- А что, если я проиграю?
-- Еще раз говорю тебе -- не проиграешь. Я это гарантирую.
-- Папа, может, не надо?
-- Я сделаю тебе состояние. Давай же. Говори, Луиза. Ну?
Она в последний раз поколебалась. Потом безнадежно пожала плечами и сказала:
-- Ладно. Если только ты готов поклясться, что проиграть мы не можем.
-- Отлично! -- воскликнул Майк. -- Замечательно! Значит, спорим!
Майк тотчас же схватил бутылку, плеснул немного вина сначала в свой бокал, затем возбужденно запрыгал вокруг стола, наполняя другие бокалы. Теперь все смотрели на Ричарда Пратта, следя за тем, как он медленно взял правой рукой бокал и поднес его к носу. Ему было лет пятьдесят, и лицо у него было не очень-то приятное. В глаза бросался прежде всего рот -- у него были полные, мокрые губы профессионального гурмана, притом нижняя губа отвисла посередине -- подвижная, всегда приоткрытая губа дегустатора, готовая в любой момент коснуться края бокала или захватить кусочек пищи. Точно замочная скважина, подумал я, разглядывая ее, рот его -- точно большая влажная замочная скважина.
Он медленно поднес бокал к носу. Кончик носа оказался в бокале и задвигался над поверхностью вина, деликатно шмыгая. Чтобы получить представление о букете, он осторожно покрутил бокалом. Он был предельно сосредоточен. Глаза он закрыл, и вся верхняя половина, его тела -- голова, шея и грудь, будто превратились в нечто вроде огромной обоняющей машины, воспринимающей, отфильтровывающей и анализирующей данные, посланные фыркающим носом.