Вздохнув про себя, он приготовился расстаться еще с сотенкой пистолей - ничего не попишешь, чтобы вырваться из лап полиции, не следует скупиться... Да и письма форменным образом жгли грудь под камзолом.

Он вновь вынул кошелек, но на сей раз принялся высыпать из него монеты скупо и расчетливо, без лишнего бахвальства.

Высокая массивная дверь вдруг распахнулась - такое впечатление, даже не от энергичного движения руки, а от доброго пинка. В комнату как вихрь ворвался пожилой невысокий человечек, дородный и румяный, как истый фламандец. Одежда на нем была довольно скромная, уступавшая нарядам обоих бальи, а на поясе не имелось шпаги - но служители закона мгновенно вытянулись, словно исправные солдаты на ротном смотру, старший бальи вскочил...

Вслед за пожилым вошел второй, одетый, как французский дворянин, при шпаге, в надвинутой на лоб шляпе - и скромно остановился поодаль. Пожилой, уперев руки в бока, тяжело ворочая головой на толстой шее с видом бодливого быка, никак не решившего пока, за кого из пастухов взяться первым, долго рассматривал служителей закона с грозным, не сулившим ничего доброго выражением лица, потом открыл рот...

- Бре-ке-ке-кекс!

- Ке-ке-ке-брекс...

- Нидер-вилем-минхер-фламен!

- Минхер-фламен-вилем-нидер...

Интонации были самые недвусмысленные, понятные д'Артаньяну. Неведомый гость ругал полицейских на чем свет стоит, а они лишь осмеливались на то, чтобы вставить порой почтительное словечко да попытаться что-то робко объяснить, но их слова, сразу видно, ничуть не убеждали пожилого, и он, разойдясь, орал уже во весь голос, брызгая слюной, грозя кулаками, определенно обещая обоим множество самых неприятных сюрпризов...