Филипп выбросил сигарету. Потерев покрасневшие глаза, он тихо сказал:

- Как он кричал... Никогда такого не слышал...

Рабочий уставился на него с некоторым изумлением, но, не решаясь перечить доктору, пробормотал:

- Это точно, кричат... Ведь не ногти стригут, живое тело... Только парень-то, господин доктор, не кричал...

Филипп, снимавший халат, замер. Потом, не вытащив руку из рукава, повернулся к рабочему.

- Я же его услыхал на шоссе. Потому и свернул!

- Оно, конечно, господин доктор, кричат, орут, даже страшно бывает. И матерятся тоже... Но парнишку-то, когда втянуло, вперед дернуло да головой об корпус. Он и сейчас еще, верно, не знает, что с ним сталось. А так кричат! Жена его это... А вот дирекция, значит...

Он совсем сбился и умолк, не зная куда деваться от смущения.

Филипп молчал.

Теперь он ясно слышал, как за окнами маленькой амбулатории, там, в поселке, лежащем у темных склонов, под хмурым небом, далеко от больших городов, вздымался, опадал и вновь вырастал, словно пожар под ветром, тоскливый хор глухих стонов, бессвязных жалоб, болезненного шепота.

В эту минуту он понял с пугающей, мгновенной ясностью - так видят молнию, - что никогда не сможет уехать, уйти, убежать отсюда, даже если захочет этого больше всего на свете...

- ...Дослушай ты меня наконец! - раскрасневшийся Бреннан грохнул кулаком по столу. - Не ты им нужен, а они тебе! Им наплевать друг на друга, они дохнут и будут дохнуть! В тебе все дело, а не в них!

В сердцах он оттянул галстук и расстегнул воротник. Филипп невесело посмеивался. Ли явно ожидал чего-то другого: финансовых затруднений, шантажа там или козней мафии, - пусть скверного, но понятного. А тут...

Он попытался объяснить еще раз:

- Ты понимаешь, я единственный здесь... Часто они и сами не успевают понять, что больны. А я уже знаю. Нет, это не телепатия. Я как будто становлюсь этим человеком, и я различаю кем.