Ночь была темная, грозовая.

Такое начало — способ завлечь читателя?

Ну ладно, ночь была грозовая, на Венис (Калифорния)

Чтобы постучаться в тонкую, как бумага, дверь моего бунгало — ту, что смотрела на океан.

И вспугнуть меня, согнутого над пишущей машинкой, за рытьем могил — мое средство от бессонницы. Стук в дверь, в разгар грозы — и меня накрыло крышкой гроба.

Я распахнул дверь и увидел: Констанцию Раттиган.

Ту самую Раттиган, всем известную.

По небу трещинами побежали ослепительные молнии; фотовспышка, другая, десятая; щелк-щелк, готово: Раттиган.

Сорок лет успехов и несчастий, затиснутых в смуглое тюленье тело. Золотистый загар, пять футов два дюйма роста, знай себе мелькает то тут, то там; заплывет в море на закате, вернется (говаривали), оседлав волну, на рассвете; на пляже — круглые сутки, перекликается за полмили с морским зверьем или нежится в бассейне на берегу, в каждой руке по мартини, голая с головы до пят, подставляет себя солнцу. А то ныряет в подвальный этаж, где у нее кинопроектор, смотреть, как мельтешит на бледном потолке собственная тень с тенями Эриха фон Штрогейма,

Констанция.

Раттиган, та самая.

— Господи, что ты тут делаешь? — По ее выдубленному солнцем, как у дикарки, лицу катились то ли дождевые капли, то ли слезы.

— Господи, — отозвался я, — а ты что?

— Отвечай на мой вопрос!

— Мэгги поехала на восток, на какую-то преподавательскую конференцию. Я пытаюсь закончить новый роман. Наш дом стоит пустой. Мой прежний хозяин квартиры сказал: ваше жилье на берегу не занято — приезжай, пиши, купайся. Вот я и приехал. Господи, Констанция, входи. Ты вот-вот утопнешь!