Чат, сказал внук. Приветствия без радушия, шутки без начинки, сленг ради сленга - доктор пришел в восторг, понимая, что более бессмысленного занятия он не смог бы себе представить, даже раскалив воображение добела. Одиночество, доведенное до экстаза публичной мастурбацией. Лишь странная, назойливо повторяющаяся реплика особо привлекла внимание. Издалека, из глубин резонирующей паутины некто кричал, надрывая электронные связки: "Где вы?! Отзовитесь! Лю-ю-юди-и-и!!!" Но его все игнорировали. В ответ на вопрос внук пожал плечами. Псих какой-то. Или вообще робот. Мэйла своего не дает, ай-пишка не отслеживается: небось, через левый прокси заходит. Ты, деда, брось, тут бреда хватает, всякие "чмоки", "трямки", "здрямки"... А в равнодушие экрана продолжал биться, истекая отчаянием и безнадегой, сумасшедший призыв: "Люди! Где вы?! Лю-ю-юди-и-и!" - но никто не желал замечать, слушать, слышать...

Кому-то было по-настоящему одиноко. Кому-то было плохо. Кто-то хотел к людям. А доктор с удовольствием поменялся бы с ним местами.

Орехом на зубах белки щелкнул ключ в замке. Кожаное кресло с изменяемой геометрией, сделанное по спецзаказу, приняло доктора в свои объятья. Некоторое время он устраивался поудобнее, ища расслабления. Закинул руки за голову; закрыл глаза. Однако желанный покой гулял внизу, не спеша подняться на второй этаж. Перед внутренним взглядом маячило лицо пациента: манекен с неоконченным гримом. Чего-то не хватало.

Чего?

Он просидел в кресле минут двадцать. Открыл глаза. Вяло, без интереса, перелистал бумаги в папке. Встал. Подошел к окну, раздвинув тяжелые шторы. В отблесках угасающего дня мелькнула некая соринка, раздражая зрение. Доктор вгляделся, щурясь сквозь стекла очков, которые забыл сменить.

Верно. Очки. Совершенно забыл. Или наоборот, вовремя вспомнил?

Пальцы, окунувшись в боковой карман, нащупали шершавый пластик футляра. Ему хотелось убрать соринку (так мама в детстве языком вынимала ресничку, попавшую в глаз...) раньше, чем окончательно стемнеет.