Четырнадцатый дом по 1-му Заводскому переулку он нашел только к вечеру. Ветхое трехэтажное кирпичное строение с облупившейся штукатуркой стояло в самой гуще таких же архитектурных уродов и являло собой типичный образчик советского провинциального градостроительного искусства 40-х годов. Закопченные стены в мокрых разводах, слепые прищуры крохотных оконцев, кривобокие ветви телеантенн на ржавой покатой крыше, груды мусора вдоль всего фасада, мерцающие в вечернем полумраке голодными огоньками десятков крысиных глаз, два пьяных мужичка, спавшие вповалку в луже у единственного подъезда — именно таким предстало родное жилище взору Петра Суханова, когда ему, наконец, удалось отыскать нужный дом.

С трудом преодолев тошноту от удушливой вони, пахнувшей в лицо из темного подъездного зева, он поднялся на пятый этаж. Номер нужной квартиры был нацарапан обломком кирпича прямо на двери. Он хотел позвонить, но звонка не нашел — лишь два провода, торчащие из стены. Поднял было руку, чтобы постучать, но…

Что-то удержало его.

Все это походило на кошмарный сон. Нет, это не могло быть его квартирой. Не могло . Он упрямо затряс головой, пытаясь стряхнуть жуткое наваждение, в глубине души лелея призрачную надежду, что вот сейчас он проснется, откроет глаза — и вся эта грязь, мразь, вонь и дрянь, весь этот ужас, ужас бесконечного сна развеется, словно утренний туман под лучами раннего солнца.

Сон… если это сон, то какова же явь? Что он увидит, когда, пробудившись, откроет глаза?

Он знал: все тот же обшарпанный подъезд со свастиками, нецензурщиной и идиотски-примитивной живописью на стенах, всю ту же сырую промозглость и серую безысходность окружающего его мира.

Он сел на ступеньку, достал купленную по дороге пачку «Пегаса» и закурил.

Те два-три часа, что он блуждал по городу в поисках пристанища, принесли ему еще одно откровение, пролившее скудный свет на его личность.