— Короче так… тут все кого встречаешь, так или иначе ухуячили себя по своим каким-то причинам, кто-то об этом рассказывает, кто-то молчит…кстати Курта Кобейна хошь послушать живьём?…Есть вариант, он, сука, торчит и сочиняет, больше нихуя не делает, правда надо дожидаться когда ему взбрендит проораться… а вот Цой — падла к гитаре не прикасается. Всё картины малюет, гавно кстати его картины, скажу я тебе…бля, о чём это я? Может, выпьем? А то чё-то разговор не идёт.

— А как же мы выпьем? Мы ж мёртвые…да и нету нихуя… Хуясе и Цой сдесь…

— Гыгыгыгы…мдаа, братуха. пиздееец…ты вообще не понимаешь куда попал…тут есть всё…тут, еби его мать, ёбаный рай вместе с Грецией, плюс все самоубийцы мира…. тут есть всё, тут можно торчать от всего. Причем без риска остаться без дозы или тем более подсесть…тут даже ебля очень даже рулит, правда кончаешь всухую… тут все охуевшие от жизни и пизданувшие себя на этой почве находят всё что хотят… ну или почти всё, а ты говоришь бухла нет…пошли уж.

— А ты чё правда Цоя видел?

— Цоя? А ты хочешь его увидеть?

— А можно?

— Тут можно всё что хочешь, но если он не захочет говорить, то лучше уйти…настаивать на разговоре или там навязывать например какой-нибудь тёлке своё общество крайне хуёво… корёжить начинает похуже ломки наркоманской…этот мир стоит на принципах здорового эгоизма — хотя вот это уже мои догадки — Храп встал. — Ну чё? Идём?

— Спрашиваешь.

Храп открыл дверь и они вместе шагнули в мглу.

Стас увидел Виктора Цоя сразу. В комнате, где он находился, было накурено, посреди комнаты стоял мольберт вокруг которого валялось множество тюбиков красок и какая-то перепачканная этой краской дрянь. Сам Виктор тоже был весь заляпан разноцветными пятнами, и абсолютно не походил на рок идола каковым его привыкли видеть все. Он задумчиво грыз кончик кисточки, глядя, на дымящийся перед мольбертом бычок, воткнутый в цветочный горшок с землёй, который и пытался запечатлеть. Оглянувшись на вошедших, он с секунду задержал на них взгляд, потом вернулся к созерцанию окурка, и затылком выдал: