Раймон лучезарно улыбается. Улыбается всем: рыцарям, ликующим горожанам, плачущим женщинам, солдатам магистрата, разгоняющим толпу угрозами и палками.

Авиньон обезумел. Можно подумать, здесь одержана блестящая победа. Можно подумать, Раймон Тулузский привез с собой из Рима не бесславное поражение, а самое малое – изуродованный труп Симона де Монфора.

Авиньон рвется умереть за Раймона Тулузского – нет, за обоих Раймонов, старшего и младшего.

У Рамонета блестят глаза, он готов заплакать от восторга. Очень хорошо, сын, заплачь. Будь естественным.

Новый поворот дороги, еще одна улица, впереди просвет, дома расступаются: площадь и собор. Здесь кричат:

– За отца, за сына, за Тулузу!

Колокольный гром становится нестерпимым для человечьего уха.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, – гудит певческий бас где-то глубоко во чреве собора.

– Отец, сын, Тулуза! – надрывается площадь.

Многие падают на колени. По щекам текут слезы.

Господи, если так нас встречают в Авиньоне, то что же будет в Тулузе?..

Навстречу процессии выходит местный клир во главе с епископом. Круглые позолоченные опахала в руках служек сверкают, как два солнца. Все вокруг залито светом драгоценных камней и металлов.

Спешившись, оба Раймона подходят к епископу, преклоняют колени. На площади вдруг становится тихо. В последний раз ударив, смолкает колокол. Кажется, будто все оглохли.

Осенив коленопреклоненного графа крестом, епископ в этой тишине произносит спокойно и внятно:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

Второе благословение – графскому сыну, третье – народу.

Повернувшись, епископ в сопровождении клириков неторопливо и величественно удаляется в собор. Оба графа поднимаются на ноги и следуют за ним.

И тотчас же на площади вновь поднимается невообразимый шум, все кричат, смеются, проливают слезы, целуются, будто наступила Пасха.