Испугался, конечно, не за него, а за себя – вряд ли Эфиоп поверит, что это не он убил повелителя.

Но дряхлый колдун все же выдержал приступ. Он вытер слезы, обильно хлынувшие из глаз, шелковым платком, и выжал его над сцирипом. Затем достал из-за пояса короткий, но очень острый ножичек, резанул себя по пальцу и выжал туда же каплю крови. Сделать это удалось не сразу – в венах старца осталось так мало бесценной жидкости, что ему пришлось в буквальном смысле выдавливать ее наружу.

– Подойди и сделай все то же самое, – приказал Мурарат, сурово глядя на Йусуфа.

Юноша задрожал, но повиновался – в голосе старика послышались какие-то новые нотки. Отказ явно грозит большими неприятностями…

Когда в чаше сцирипа оказались слезы и кровь молодого раба, Мурарат ударил его костылем по ноге и жестом приказал вернуться на прежнее место – в центр каменного круга. Он внимательно проследил за тем, чтобы приказ был выполнен в точности, и забормотал, глядя в центр белого камня:

– Именем Анхра-Майнью, укрепляющим сердце и будоражащим дух, именем драгоценным и бесценным, славным и приятным, укрепляющим и направляющим, говорю – да исполнится предначертанное! Открой, Повелитель, мои очи, уничтожь глухоту, исцели хромоту, возврати речь, сними болезни, возврати здоровье, воскреси меня из мертвых! Закрой, Повелитель, его очи, дай глухоту, наложи хромоту, отними речь, нашли болезни, забери здоровье и вычеркни его из живых! Да будет так! Да будет!

Йусуф испуганно дернулся – начало происходить что-то жуткое и непонятное. Между ним и Мураратом словно бы протянулась невидимая нить, все утолщающаяся и утолщающаяся. Он почувствовал, как незримые цепи сковывают его по рукам и ногам, а в тело словно проникает кто-то чужой и враждебный…

А потом пришла нестерпимая боль. Он ослеп и оглох, руки и ноги отказались повиноваться, а в голове поселилась совершеннейшая пустота…