Хип словно закаменела. Ее рука на моей щеке сначала замерла, потом задрожала.

— Не смей. — Девушка сказала это спокойным, почти ледяным голосом. — Не смей об этом даже думать. Доктор сказал: если мы дойдем, то мы выживем, понял? Значит, дойдем. На себе дотащу, не впервой… ты меня понял?

Ох, и трясет же девчонку… связалась ты со сталкером, бедная. Сколько ни говорил я тебе, что мы своей смертью не умираем, да все, похоже, не впрок — послушает, покивает, и дальше — про наше будущее. Вон, в одном схроне даже на стене углем начертила, какой у нас дом будет, да какой сад, да на словах расписала в подробностях, как жить начнем. И, что интересно, и из Зоны уходить не хочет, причем ни в какую, и на стенах домики рисует. Будущее, будущее… как будто есть оно у сталкера. Однако стоило только чуть заикнуться о том, что после следующей удачной ходки за Периметр больше туда не пойдем, как стажер скучнела на глазах, плечи опускала, даже нешуточно сердилась. Мол, Зона — наше все, ходили туда, и ходить будем, вдвоем, всегда, а что домик свой и речка под окнами, так это мне просто помечтать хочется, а ты, бука, все портишь. Счастье — вот же оно, здесь, с нами под боком, так зачем его за Периметром искать? Что нас там ждет? Бытовуха, ругань с соседями, обрыдлая работа за гроши, серость, серость, и опять серость, способная убить любое счастье, каким бы сильным оно ни было. Поэтому, Лунь, я из Зоны не уйду. Ни за что. Лучше, говорит, здесь ярко и смело жить свободными, чем за Периметром гнить, а что сталкерам старость не светит, так, может, оно и к лучшему? И возразить бы мне, возмутиться, но как тут строгость показывать, когда на шею мне прыг, и одуряющим запахом волос весь мой «руководящий» порыв сметается напрочь. И смех, и веснушки, едва заметные на носике, морщит она его так красиво, когда улыбается, а в глазах веселые чертики пляшут: мол, Хип, я из «Свободы», и черта лысого ты меня переспоришь, со «свободовцами» любые дебаты — дело невозможное.