Нос, рот, подбородок крошечные, но зубы… оскалилась недавно Пенка на стаю припятских псов. Зрелище, я вам скажу… у самого мороз по коже пробежался. И собачки, кстати, тоже все правильно поняли. Только и увидел я несколько вихляющихся задов да поджатые хвосты. Пенку, не нас химера стороной обошла, не бросилась, хотя в засаде сидела — самого зверя я так и не видел, но следы за поваленным тополем были совсем свежие. А я-то думал, отчего это наша проводница почти полчаса к этому дереву подходить не хотела, только шипела по-кошачьи и страшной своей рукой помахивала. Впрочем, я вообще мало что видел — так дурно было от расползающейся по телу заразы, что даже на ходу сознание начинало плыть — куда уж там окрестностями любоваться, ладно хоть не свалился.

— Я сказала — стоять! — Хип, судя по звукам, щелкнула предохранителем «сайги» и отступила на пару шагов назад. Ну до чего же досадно, что глаза совсем не желают открываться, а от жара в голове гудит тяжелый колокол. Знал бы, что вот так меня развезет, лучше бы не устраивал привала. Эх, «чернушка», сволочь… доедает она меня, похоже.

И Хип не стреляет. Значит, человек пожаловал… ну, или зомби хорошо сохранившийся. Приходилось стажеру в людей стрелять. По мародерам как-то раз, меня прикрывала. Во вчерашних друзей «долговцев», когда вышел тот мерзкий расклад, и мирно разойтись не вышло, и получил я в перестрелке эту самую пулю, будь она неладна. Но сердце у моей девчонки не каменное — и пленных мародеров, в упор Сионистом расстрелянных, жалела до слез. И в «долговцев» картечью била не потому, что у нее давняя ненависть к черно-красным, кстати, вполне объяснимая, а лишь потому, что эти самые «долги» по Луню, по мне то есть, стреляли. Жизнь анархистку мою по голове не погладила, не приласкала, однако не озлобилась девка, не стала зверьком. Душа у нее добрая… зомби как-то к костру ночью вышел, когда мы к схрону до темноты добраться не успели.