Гвалт праздничного сельского дня обрушился на девочку непривычными ощущениями. Смех, музыка, разряженные люди, кони и запахи… хлеба, жареного мяса, кислого кваса, яблок, мёда… Голова девочки закружилась и она, боясь вывалиться из телеги, вцепилась тонкими пальцами в борт.

- Матушки мои, - раздался над ухом сироты жалостливый женский голос, - ребёнок-то голодный!

Миловидная женщина всунула в руки девочки свежий, с хрустящей корочкой, бублик.

- Спасибо, - прошептала обескураженная Параска и впилась зубами в подаяние, пока сторож не увидел и не отобрал бублик.

Толпа народа тем временем загородила всю дорогу, и ехать дальше к храму на телеге не представлялось никакой возможности. Сторож привязал мерина в обозном ряду и потащил свою кару к храму. Чем ближе они приближались к белоснежному строению, тем хуже становилось девочке. Параска стала задыхаться. Ощущение приближающейся смерти придало ей силы, и она принялась отчаянно сопротивляться. Сторож злился на строптивицу, не замечая, как белеет и без того бледная девчушка.

- Не упирайся, Параска! Я тебя, упырицу, всё равно в храм сдам, как ты не сопротивляйся! Вот, змеиная девка! Да простят меня Пресветлые!

Ругаясь на упирающуюся Параску, сторож не заметил, как над базарной площадью на секунду повисла гнетущая тишина, а потом раздался треск… Люди, находившиеся перед храмом стали крутить головами в поисках источника неприятного звука. Кто-то в толпе заметил, как перекосились храмовые ворота и истошно завопил. Цепная реакция в мгновение распространила волны страха по площади. Народ ринулся прочь, а увлечённый сторож упорно двигался задом к вожделенному храму. По белым стенам древнего строения уже бежали трещины, выкрашивая из стен небольшие камешки. Но, по мере увеличения трещин, увеличивались и камни, выбиваемые из стен невидимой силой. Грохот разрушения и вопли людей слились в один предсмертный хрип. Несколько секунд, и величественный храм осыпался, погребая под обломками и своих служителей и прихожан.