Стена пещеры подалась в сторону, три зеленых безобразных карла внесли блюдо, полное всякой всячины. Колдун выбрал себе большое краснобокое яблоко, и в широкой ладони кудесника оно заиграло всеми цветами радуги. Не церемонясь, старик вонзил в плод перламутровые волчьи зубы. Брызнул сок. Дед довольно крякнул и благосклонно кивнул слугам - те удалились.

- Что же ты, молодец, не ешь, не пьешь? Али брезгуешь? - осведомился он, смакуя плод.

- Прости, хозяин! Кусок в горло не лезет... Ты послушай-ка мою историю с самого истока. Мне таиться боле нечего. Я ведь беглец, но бегу от себя! С тринадцатой весны за мной повелось - сеять лишь тьму и разрушение. Сеять там, где их просто быть не должно. Все красивое, что попадалось на глаза, становилось в них мерзким, безобразным и безжизненным. Вернее - казалось мне таким, но если бы дело было только в этом. Я отталкивал тех, кто мог бы стать мне друзьями. Собаки спасались от меня, как чумные, и жалобно выли. Цветы, что я дарил, вскоре чахли и засыхали. Тогда я решил, что отмечен даром, который хуже самого уродливого иного клейма, я понял, что влеком страшной волной ненависти и смерти. Со временем ее хищная мощь грозила вырасти, неминуемо поглотив и моих ближних, и врагов. Воистину, то был черный дар.

Хозяин слабо улыбнулся, но прерывать гостя не стал. Ругивлад и так с трудом подбирал нужные слова, будто бы блуждал в закоулках памяти, как в дремучем лесу.

- Дар являл себя не всегда, - поправился рассказчик, - Случалось, я прозревал и даже мог одолеть чудовищные мысли, что роились в измученном мозгу, но и тогда был бесконечно одинок. Я пытался всегда проникать в суть вещей, хотя зачем это нужно - сейчас уже не пойму... Бывали и светлые дни. В дни прозрений я любил. Мы знали друг друга с детства. Но любовь всегда противостоит холодному уму и противна всякой иной премудрости. Отдавшись любви, я перестал бы владеть собой, а всякий суд над чувством есть ложь по отношению к любимому человеку, даже из желания блага.