Рейми фыркнул:

— Забудьте об этом.

— Забыть о чем? — спросил Фарадей.

— О ваших так называемых возможностях, — отрезал Рейми. — Я смотрю новости. Вы хотите использовать меня в качестве… как бы это выразиться… Подопытного кролика, да. Забудьте об этом. Я не собираюсь провести остаток дней где-нибудь в лаборатории, опутанный проводами, глядя, как вы что-то выкачиваете из моего мозга.

— Понятно. — Фарадей кивнул. — Выходит, у вас другие планы?

Гнев вспыхнул и растаял, словно пыль в озере.

— Уходите, — пробормотал он. — Считайте, что у вас ничего не вышло. О’кей?

— Я разговаривал с вашими докторами, — небрежно сказал Фарадей, словно речь шла о погоде. Он явно не хотел признавать, что у него ничего не вышло. — Они настроены весьма оптимистично в отношении ваших шансов на будущее.

— О, неужели? С какими именно докторами вы разговаривали? Мои говорят, что я калека. — Впервые со времени аварии Рейми вслух произнес это слово. Звучало ужасно. — Я парализован от шеи до самого низа. Нельзя ничего ни исправить, ни трансплантировать, ни нарастить заново — слишком много повреждений.

— Существует нейропротезирование, — заметил Фарадей. — В этой области достигнуты большие успехи.

Рейми отвернулся. Нейропротезирование. Шишки, выпирающие из шеи, которые позволят ему кое-как передвигаться наподобие чудовища Франкенштейна и после нескольких месяцев практики брать в руку ложку. Но и тогда нет никакой гарантии, что он окажется способен попасть ею в рот.

А осязание восстановится ровно в той мере, чтобы он мог почувствовать, если наступит на разбитое стекло или сунет руку в кипяток. Он навсегда будет как бы завернут в сантиметровый слой бархата.

Навсегда. Эти удивительные ночи, которые он провел с Брианной, а перед ней с Тиффани, а перед ней с Джейн, — ничего подобного он не испытает больше никогда.

Никогда.