Господи, во что он влип?

— Еще не поздно передумать, мистер Рейми, — сказал Фарадей.

Рейми фыркнул или, по крайней мере, попытался сделать это.

— Ну, конечно. Забыть о потраченном времени, и усилиях, и официальных заявлениях, и миллионах долларов. Просто пригласить прессу и сказать: дескать, извините, я передумал. Спорю, Совет Пятисот будет в восторге.

— Имеет значение не то, что думает Совет Пятисот, — ответил Фарадей, — а только то, что кажется правильным вам.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас, — твердо заявил Фарадей. — Пока еще не сделано ничего необратимого.

Тень злости сменилась тенью уныния.

— Ничего необратимого. За исключением моего несчастного случая.

— Матвей…

— Ох, заткнитесь, — оборвал Фарадея Рейми. — Пусть все идет, как идет.

— Все будет хорошо, Матвей, — сказал Фарадей. — Все получится просто прекрасно.

Даже если его и обидел тон Рейми, он не подал вида.

Скверно. Есть своя прелесть в том, чтобы оскорбить человека, хотя бы чуть-чуть. Быть способным оскорблять людей — еще один признак принадлежности к человеческому роду.

Тележка, доставляющая зонд, продолжала катиться по коридору. Она не замедлила своего движения даже во время их разговора, цинично подумал Рейми. Вот и все время, отведенное ему, чтобы подвести итог своей жизни.

А о чем, собственно, говорить?

Зонд остановился. Рейми замер в напряженном ожидании. И потом, внезапно, возникло ощущение свободного падения, от которого все внутри у него скрутило; зонд оторвался от станции. Спустя мгновение послышался рев двигателей, возникло давление на ноги. После этого все стихло, только изредка, с интервалом в несколько минут, раздавалось негромкое шипение маневровых двигателей. Фарадей оставил включенными микрофоны в Зоне Контакта, и в наступившей тишине Рейми мог слышать, как негромко переговариваются контролирующие полет инженеры.