Лампа на столе вспыхнула белым ослепительным светом и легкая ткань портьеры заколебалась, будто неожиданный порыв ветра приподнял ее.

Валерг невольно отшатнулся. Ему показалось, что он чем-то до глубины души оскорбил старика, но чем – он не мог понять.

– Роберт, прошу тебя, не говори так, – проговорил наконец дарвит глухим голосом. – Ничего не делай, не помогай нам. Уходи!.. Только не требуй, чтобы мы изменились.

– Я этого и сам не хочу! – воскликнул Валерг и замолчал, сообразив, что старик назвал его по имени. – Но надо же как-то сопротивляться! – против воли в голосе мелькнуло что-то жалобное, и Валерг вдруг почувствовал себя глупым ребенком перед этим посвященным в великую тайну стариком.

– Нет такого положения, из которого не найдется выхода, – Валерг сжал кулаки. – Так или иначе любую задачу можно решить…

– Мы не можем иначе…

– Почему, черт, возьми?!

Старик взглянул на него, как на непонятливого ребенка.

– Послушай, Роберт, мы не можем управлять машинами людей против их воли, мы не можем повернуть их корабли и фарпы против их воли… Это та же боль. Тот же вред… И, возможно, чья-то смерть. И значит – зло…

– Что ты понимаешь в добре и зле? – вспылил Роберт. – Зло – убивать? А умирать, как бараны – добро?

– Не будем говорить о добре и зле, поговорим лучше о злобе и доброте…

Валерг отвернулся. В самом деле, что-то похожее на злобу шевельнулось в глубине его души. Неужели дарвит почувствовал даже это?

Валергу стало не по себе. Постоянное чувство наготы утомляло. Человек разоблачается лишь периодически, и даже в минуты откровения он чаще хочет казаться, чем быть. А здесь не защищали слова и улыбки, невольно хотелось что-то делать, чтобы заслониться от убийственного понимания.

– Что же ты предлагаешь?.. Какой выход?.. – спросил Валерг, понимая, что все его вопросы безнадежны и обречены.