- Вы даже представить себе не можете, насколько все прекрасно.

Потом она подошла к койке.

Матрасы там были. Были подушки, хотя и без наволочек. Были серые одеяла. Все это очень неновое, вероятно уже списанное за истечением срока годности.

Но гостья с таким же бережным любованием осторожно погладила одеяло и опять на мгновение обернулась к Зубцову, приглашая и его разделить радость.

Она погладила стенку вагончика.

"Чудная же ты, - подумал Зубцов, но уже с опасением. Живешь во всем блеске столицы, ходишь по коврам да паркету, и все тебе тут в удивление". Он твердо решил, что диво это явилось не из Тюмени, и не из Новосибирска, а из самой Москвы.

Оконное стекло гостья тоже погладила, подула на него, подышала, потерла ладошкой, счастливо засмеялась.

- Это тайга? - кивнула она в сторону елей.

- Тайга, - нерешительно ответил Зубцов.

- И с медведями?

- С медведями, - отозвался Зубцов, продолжая настороженно думать: "Чокнутая... Ну, ребята... Ну, ребята... Вот это да..."

После этого она села на табуретку и положила на колени руки. И Зубцов (он как вошел, так и продолжал стоять возле шкафа для спецовок) увидел, что теперь прекрасная незнакомка в упор глядит на него, и настолько жадно, с такой откровенной радостью, с таким стремлением навеки запечатлеть в своей памяти каждую черту его лица, складку одежды, фигуру, что ему сразу стало ясно: и радость эта, и восторг предназначаются лично ему, Федору Зубцову. Больше никто и ничто во всем свете не существует для этой незнакомки. Ему - вся ее беспредельная приветливость, бесхитростное намерение понять и всем сердцем принять его, Зубцова, таким, какой он есть. И явилась она на скважину лично к нему. Он ей дороже всех.

И ради него, говорил ее взгляд, надела она'сверкающий белизной модный костюм, хотя знала, что отправляется в глухую тайгу. Для него так тщательно уложила свои льняные волосы. И тонкие брови вразлет - для него. И блеск больших голубых глаз тоже.