- Завтра не обещаю, послезавтра - тоже, но еще через денек, к вечеру, - точно. - Бригадир похлопал себя по карману пиджака. - Тогда и напишем бумагу.

Зубцов опять усмехнулся.

- Немного поживешь в одиночку. И не работа будет - курорт.

Тут уж Зубцов не выдержал.

- Дай подкову, - сказал он и протянул руку.

- Какую подкову?

Бригадир ошеломленно оглянулся на вертолет. Высунувшись из люка, нилот нетерпеливо махал огромной, словно сапог, перчаткой. Зубцов покивал головой:

- Эх ты! Ничего-то у тебя нет: ни подковы, ни счастья.

- А это ты зря, Федя, - вмешался Тимофей Кращенко, тоже слесарь, как и Зубцов.

Новенький синий комбинезон, щегольски простроченный зелеными и красными нитками, сидел на нем как влитой. Из нагрудного кармана багряной ковбойки выглядывал, поблескивая, штангенциркуль.

- Да, зря, - с въедливой назидательностью повторил Кращенко. - У Никиты Кирилловича жена красавица, и сам он кровь с молоком.

Кращенко нисколько не кривил душой. Это и на самом деле было так.

- Ну вас обоих к дьяволу, - сказал бригадир и пошел к вертолету. Сгибаясь под тяжестью брезентовой сумки с инструментом, Тимофей Кращенко потащился за ним.

- А ларек? - насмешливо крикнул вдогонку Зубцов. - Пивной ларек поближе тут где, елки-палки? Друзей разве так покидают? Адресок, елки-палки, могли бы сказать на прощание, уважить...

- А-а... - отозвался Кращенко, не останавливаясь, и это прозвучало как: "Тебе только бы у ларька и торчать".

Вертолет затрещал мотором, проутюжил воздушной струей уже начавшую никнуть от летней жары траву, швырнул в Зубцова облако сорванных вихрем листьев рябины. Несколько мгновений повисев в вышине, он скользнул вбок, за черно-зеленую стену дремучего ельника.

Зубцов запахнул свой бурый от пятен машинного масла и ржавчины, видавший виды ватный бушлат, с которым не расставался ни в жару, ни в холод, поджав губы, покивал головой.