— Какой парень?

— Да Коняхиных. Отец-то у них еще два года назад номер, а мать в библиотеке работает. Они где-то у пляжа живут. Сережка все время на пляже крутится около Надьки Грушиной. Записалась, бесстыдница, в спасатели и целыми днями чуть не голышом на башне торчит, в бинокль смотрит.

— Как вам не стыдно! — сурово сказала дама с арифмометром. — Что вам до этой девушки?

— А вам что она, родственница?

— При чем тут родственница?

— А при том, что не для девушки это дело — целый день ляжками сверкать!

— О господи! — простонала молодая бухгалтерша.

— Вот тебе и «господи»! — торжествующе сказала Буратино.

— Совесть надо иметь.

— А я так думаю, — вставила сонная особа, молчавшая до сих пор, — может быть, все это от науки?

— Что от науки? — выкрикнула Буратино. — Ляжками в семнадцать лет сверкать — это от науки?

— Я говорю о раздвоении твоего мужа. И потом, Татьяна, я бы на твоем месте проверила, все ли у Петра Данилыча в порядке.

— В каком это смысле? — подозрительно спросила Буратино.

— А в смысле закона сохранения вещества, — важно сказала сонная особа. — Двойника-то из чего-то надо было делать? То-то и оно-то, девочки.

Буратино не ошиблась. На невысокой башне, возвышавшейся над лодочной станцией и пляжем, стояла девушка в зеленом бикини. Она была смугла, как мулатка, и светлые ее длинные волосы казались кукольными на темно-коричневой спине. Девушка стояла, перегнувшись через перила, и разговаривала с явно приезжим парнем в модных темных очках и ярко-оранжевых плавках.