Как раз это его и не волновало. Он осознавал, как устал.

— Хорошо, больше не будем об этом говорить.

— Лучше не стоит. — Она легла. — Лучше попытаться заснуть. Сорен и я, мы оставили эти чувства позади. Для нас уже слишком поздно.

— Нет, — произнесла Кебан. — Не делай этого.

— Что? — Будик уронил руки с ее талии и отступил. — Опять?

— Прости, — печально ответила она. — Мне нехорошо.

Солдат уставился на свою жену. После нескольких дней полевых работ он пришел домой весь горя, сразу как Админию дали отпуск.

— В чем дело? Лихорадка, боль в животе, что? Кебан склонила голову.

— Мне нездоровится.

Будик рассматривал жену. Она стояла, ссутулившись; живот выпятился, желтоватая кожа на щеках обвисла, образовался двойной подбородок, но по сравнению с тем, какой она стала за последние четыре-пять лет, мало что изменилось. Не изменились ее грязные, исчесанные волосы, кисловатый запах немытого тела, испачканное платье, которому требовалась штопка. Хотя тело под ним, глаза и губы были все еще привлекательными, и об этом он помнил.

— Ты обычно не так уж слаба, — пробормотал он, — и в то же время тебе нездоровится. Тогда пойдем в постель. Много времени это не займет, а потом ты и отдохнешь.

— Нет, ну пожалуйста, — захныкала она. — Если б я только могла, но прошу тебя, не сегодня.

— Но почему?

Женщина собралась духом и возразила:

— А если меня вырвет в тот момент, когда ты будешь во мне? Прости, но меня тошнит, а твои запахи — твое дыхание, этот твой сыр, — может, завтра, дорогой?

— Вечно завтра! — крикнул он. — Ты больше не в состоянии раздвинуть для меня ноги? Будучи блудницей, ты проделывала это для любой деревенщины.

Кебан отпрянула к стене. Муж кружил по комнате. Груда вещей, разбросанная одежда, немытая посуда казались серыми от пыли.

— Может, хотя бы в доме у меня будет порядок, чтобы мне не было стыдно приглашать своих друзей? — продолжал кричать он. — Нет? Ну делай, как знаешь.