Устала я. Понимаешь?

Устала.

И никто в этом виноват не был: ни он, ни я. Только вот что я осознала - не такая уж я и негодная и пропащая. Не война ведь. Он же где-то летает, где-то. И какое мне до этого дело, в сущности? Сколько я его потом просила, даже на колени становилась. Мишенька, умоляла, ангел мой, да брось ты свою винтокрылую авиацию! Да поживи же как человек, и нам с Костькой дай жить! И в компьютерах разбирался, и в технике - столько дел для него на гражданке было. И друзья его к себе звали - друзей много всегда было, для друзей он ровно святой - и в институт, и в КБ, и после - когда уже рынок наш перекошенный образовываться стал - приезжал бывший его сослуживец на таком автомобиле, что я, Ниночка, просто ахнула. Я по натуре человек не завистливый, без машины обошлась бы - но на одной картошке свихнуться можно. И сильнее всего раздражает эта дикая нестабильность. Не то что там нищие или хотя бы за чертой бедности, нет, конечно. До такого свинства еще не доходило. Но то густо, то пусто - да что я тебе-то это рассказываю? Будто ты иначе живешь... Словом, жить могли, как баре. И покой был бы, вот что главное. Покой и уверенность, что не одна, что с мужем, что живой он. Может, любовь бы и вернулась...

Нет! Не захотел. Он, видите ли, без этого уже не может.

И я, Ниночка, тоже уже не могла.

Пятнадцать лет из жизни вычеркнуто... Помнишь, в школе когда-то тряпкой с доски мел стирали, и оставались такие белые, грязные разводы? Вот и у меня подобное же ощущение от прошлого - одни мутные разводы на черном фоне. И то, что его не стало, это другое, чем просто вдовье горе.

Да, плакала, как ненормальная. Все глаза выплакала, это правда. Глупо все как-то получилось.

Он когда из дому выходил в тот день, мы переругались страшно. В усмерть, можно сказать.