— Ты был великолепен. По невозмутимости и каменности физиономии мог посоперничать с мамой. Или с английским лордом.

— Это была самозащита. ***

Прожевав последний кусок, ты поднялся:

— Пойду-ка я, пожалуй, займусь рефлексией и самоиндентификацией.

— Нет, пожалуйста, не уходи!

Но ты не внял моей мольбе, лишь покачал головой. "Это твой разговор, и я здесь лишний".

— Алина, я очень надеюсь, что это просто неудачная шутка? Глупый розыгрыш?

Мама закурила, заметив на подоконнике мои сигареты — что позволяла себе в последние годы крайне редко, заботясь о легких и цвете лица.

— Мама, я взрослый человек. Не пытайся меня строить. Я давно выросла из возраста, в котором воспитывают.

— Я беспокоюсь о твоей жизни — это естественно для матери. При чем тут возрастные рамки? Это у животных — котенок вырос и стал для матери-кошки чужим. А у людей сердце болит о своих детенышах до их старости.

— Беспокойся на здоровье. Но тактично, не вмешиваясь.

— Господи, — мама передернулась всем телом. Так, что тоненько зазвенели сережки. — Неужели ты и впрямь собралась выйти замуж за это чудовище?

— Замуж? — Я задумалась. Назвала тебя женихом, поскольку "бой-френд" или "молодой человек" звучало бы глупо. Но обрадует ли тебя штамп в паспорте? И есть ли у тебя вообще этот документ? — Не уверена. Но свою жизнь, до конца, свяжу только с ним.

— Аленька, — голос мамы стал приторным, — а может, ты простудилась и у тебя жар и бред? — Она потянулась ко мне, чтобы пощупать губами лоб, как в детстве, но я отстранилась. — Или это у меня жар, и это я брежу?

Плюнув на палец она поднесла его к собственному лбу, как к утюгу.

— Мама, не ерничай, пожалуйста. Я серьезно.

Мне было очень обидно, что такой близкий и родной человек — любимая мамочка! — не может понять, что со мной случилось главное в жизни. Понять и порадоваться вместе со мной и за меня.