Возвращаясь к вагону, Слейн обратил внимание на двух пассажиров, спешивших к середине состава. Он не успел рассмотреть лица, но высокая фигура одного из них показалась чем-то знакомой. Журналист не мог вспомнить, где видел эту быструю напористую походку с энергичным взмахом рук. Конечно, мало ли всяких фигур и лиц промелькнуло за годы репортерских скитаний.

И все-таки что-то здорово знакомое... Второй-худой, черноволосый, в широкополой шляпе, вероятно, индеец-шел, чуть отставая от спутника, и нес большой чемодан. Скорее всего, носильщик или слуга. Но вот с тем, русоголовым, определенно встречались когда-то. Любопытно, кто же это? Слейн быстро пошел следом. Те уже садились в вагон. Индеец оглянулся и, кажется, заметил журналиста. Но тут паровоз пискливо прогудел, состав дрогнул. Слейн бросил сигарету и вскочил на подножку своего вагона.

Ехать уже недолго.

С самой минуты отъезда.из столицы где-то в глубине совести ворочалось, скулило исподтишка беспокойство, ощущение душевной нечистоплотности. Слейн сердито уговаривал себя: в чем дело? что, собственно, произошло? Просто едет за очередным репортажем, как и сотни раз за время работы в той же "Экспрессе" ездил на места аварий, убийств и самоубийств, на собрания каких-нибудь "обществ любителей комнатных собак". Сдобрить конкретный материал некоторой долей фантазии вроде "одиннадцати ножевых ран" - тоже не в диковину: скучающей публике нужны остренькие ощущения.

Так в чем же дело? Дело в том, что сейчас уже не мелкая чушь, а... индейцы и-"процветание"! Но он дал согласие на поездку и тем самым принимает участие в лицемерии сильных мира сего, что очень похоже на сознательную подлость. Черт возьми, что же оставалось делать?!

"Ну хватит, довольно,-в который раз старался он прихлопнуть разгулявшуюся совесть.-Что я напишу и напишу ли, будет видно в конце поездки. А сейчас самое умное-уснуть, пока доедем до Чельяно, и все остальное ни к чему..."