Хайве четырежды переставлял купол. Пары растворителя жгли кожу, дышать приходилось через поднятый воротник нанокожи, натянутый на лицо, но мало-помалу фонари ходовых огней превращались в чешую морского змея, в блики на его плавниках. В какой-то момент затрещала рация, но Мэд ничего не сказал, так что Хайве продолжал работать не отрываясь, не обращая внимания ни на раскачивание лодки, ни на свист рабочих, доносящийся с кормы.

Когда он закончил, вдоль борта судна на пятнадцать метров в длину и на шесть в высоту чувственно раскинулось морское чудовище, переливаясь буйными призматическими красками.

Подписав свое творение «Хайве и Мэд», он швырнул последнюю пустую бутылку в озеро Пончатрэйн, где она исчезла без следа.

— Мэд?

Нет ответа.

Внезапно свет сотен ламп залил купол, под которым прятался Хайве. В животе екнуло, он бросился лихорадочно откреплять магнитные зажимы, удерживающие лодку, но голос из мегафона велел сбросить палатку и ждать, держа руки на виду. «Черт! Мэд?» — едва смог он выдавить.

Сквозь помехи раздался усталый голос женщины-полицейского.

— Выходи, парень, — сказала она. — Твой приятель арестован. Пока только по обвинению в вандализме. Так что выходи.

Хайве выпустили, и Пэйшенс пришла за ним на полицейскую баржу. Резкий электрический свет и кафель. Она немедленно вцепилась в его руки, стиснула их так сильно, что кровь выступила сквозь защитную повязку, закрывающую свежую черную татуировку у него на ладонях. Поморщившись от боли, он попытался высвободиться, но она сжимала все крепче, от напряжения на ее заживающих пальцах лопнула корка. Ей хотелось шипеть, визжать, но голос не слушался, а сын избегал ее взгляда, отводил глаза.