– Но вы же видели, как они на меня смотрят, как они восхищаются…

– Кто? Трактирные дамы? Кухарки? Торговки? Поверь мне, Малком, даже если бы ты стал храпеть под музыку, они вели бы себя точно так же. Неужели ты до сих пор не понял, что их привлекает лишь содержимое твоих штанов и твоя смазливая мордашка? Я не держатель борделя, Малком, поэтому нам больше не о чем говорить. Пройдет двадцать, может быть, тридцать лет, и от тебя ничего не останется.

– Вы просто завидуете мне, моей молодости! Я вижу! Я это чувствовал с самого начала! Вы… Ты… Ты старый мерзавец! Ты видишь, как на меня смотрят женщины, и ненавидишь меня за это! Да! Ты корчишь из себя великого поэта, а на самом деле ты просто жалкий одинокий старикашка! – Малком в два глотка проглотил содержимое пузатой трактирной кружки и в ярости грохнул ею об стол. – Ты меня боишься! Да! Когда-нибудь я стану лучше тебя, и ты готов сделать все, чтобы этого не случилось!

– Я ничем не могу тебе помочь, Малком. – Бард встал из-за стола и накинул на плечи теплый плащ. – Не провожай меня. Да, вот тебе добрый совет: займись чем-нибудь попроще. Иди в лакеи. Ты здорово умеешь браниться.

– Я тебя ненавижу! – тонко и зло выкрикнул вслед Малком. – Ты сломал мою жизнь!

На пороге старик обернулся и равнодушно оглядел притихших посетителей.

– Вот еще что, Малком, – сказал он. – Забудь о вине. Пить ты тоже не умеешь.

Пузатая кружка вдребезги разбилась о закрывшуюся за бардом дверь трактира.

– Что вы смотрите?! Что?! – Малком почти визжал. Посетители опускали глаза и отворачивались.

В тот же вечер Малком напился.

Утром тридцатилетняя хозяйка трактира заботливо отпаивала Малкома травяным чаем.

– Не обращай внимания на этого старого хрыча, красавчик, – говорила она, с восхищением глядя на его опухшую помятую физиономию. – Подумаешь, великий маэстро.