Эльфы… Но ведь это же эльфы!

– Я никуда не уйду. – Голос звенит. Нехорошо. – Никто не посмеет меня прогнать. Мне нужна Низаниель. Иефа. Меня зовут Иефа. Я хочу ее видеть.

– Я терпелив, но мое терпение скоро лопнет. Вот тебе добрый совет: чем быстрее ты уйдешь, тем целее будет твоя человеческая шкура. А теперь вон отсюда.

Руки сами собой сжимаются в кулаки. Что же делать с ними, с этими непослушными руками, с этой привычной яростью… Закусить губу. Сдержаться, иначе все зря. Терпеть, еще немножко, ведь это же эльфы.

– Пожалуйста… Скажите ей, пусть она хотя бы посмотрит на меня… Это правда, клянусь. Ради задушенной лютни! Передайте ей, она поймет! Она не могла забыть!

– Что здесь происходит, Тэан?

– Девчонка-полукровка просит позвать Низаниель ради задушенной лютни. Я бы дал ей пинка, но, похоже, человеческий бог и так уже посмеялся над ней, лишив разума.

– Любопытное безумие. Но какое нам до нее дело?

Так себя чувствует кувшин в лавке горшечника. В него могут поставить цветы, или насыпать зерна, или налить помоев. В любом случае, кувшин не спрашивают.

– Послушайте, я не камень и не дерево. Вас это не смущает? Я хочу видеть Низаниель.

– Ты не камень и не дерево, ты хуже. Потому что дуб – всегда только дуб, а не ясень и не осина. Ты не можешь похвастаться даже тем, что ты просто дуб. Ты дуб, на котором растут волчьи ягоды, а это отвратительно, потому что противоестественно. – Рыжие лисьи глаза. Никогда не любила рыжих. Сердце у него тоже с медным оттенком. – Иди к людям, полукровка, нам не нужны человеческие отбросы.

Оглохнуть. Ослепнуть. Каменная стена.

– Позовите Низаниель. Тогда я уйду. Конечно, если она меня отпустит.

– В конце концов, это просто скучно. Тэан, позови Низаниель, пусть она сама выпроводит эту дуру.

Она была такой, как рассказывал отец. Прекрасной. Мудрой. Чужой.