– Ты работаешь слишком медленно, – сказал я. – За это я тебя накажу, в первый раз слегка.

Старик ощутил жуткую парализующую боль и забился как рыба на сковороде.

Да, я ведь знаю толк в человеческих чувствах – мы столько разговаривали в полете, каждый вечер, заполночь, а порой до утра, старик изливал мне то, что называется у людей душой и я настолько хорошо слушал, что теперь уже могу писать поэмы не хуже всяких человеческих шубертов и бахов.

– В следующий раз прийдешь через восемь суток, – сказал я. – Если будешь не готов, боль станет сильнее и я не дам тебе отключиться. Я даже сломаю некоторые из твоих внутренних систем. Иди и думай.

– У меня есть просьба, – сказал старик. – Я хочу взять вездеход и жить в нем.

– Нет.

– Я боюсь тебя. Я не могу думать, когда я боюсь.

– Бери любой, – согласился я, – бери и катайся где хочешь. Кстати, в аппарате искусственного сна осталась еще одна человеческая особь. Подросток пятнадцати лет. Можешь его разбудить и взять с собой, для компании.

– Это мальчик или девочка?

– Я их не различаю. Сам посмотришь.

Может быть, он сломается. Хотя ему и нечего терять. Через восемь дней повторится то же самое. Я лишь помучаю его значительно сильнее. Останется инвалидом, не подлежащим ремонту. Он очень расстроится, но все равно ведь ему недолго осталось жить. Люди всегда расстраиваются, заработав кардинальную поломку организма. Они ведь одноразовые и неразборные. Сейчас он почти согласен подчиниться. Это я прочел в его мозгу. Он уже сломался – трещина пошла. Он может вытерпеть боль, но не сможет вытерпеть ожидания боли. Страх.

Страх выкуривает человека как сигарету и человек даже видит пламя спички, которую подносят к нему а потом огонь ползет и не оставляет от него ничего, кроме окурка. Страх играет на человеке, как сумасшедший пианист на рояле; он бьет из всех сил одним пальцем по одной клавише – и постепенно все остальные клавиши начинают отзываться на эти удары. Вы видите, как хорошо я знаю людей?