- Ну, девка, пошла я?! - не то говорила, не то спрашивала наконец Никитична.

- Иди, если тебе больше ничего не надо! - фыркала благодетельница.

Никитична прощалась и начинала подниматься по лестнице.

Ирина Олеговна, разогретая своим речевым фонтаном и потому неудовлетворенная, смотрела вслед старухе. Ей требовалось резюме - некий определенный вывод из состоявшейся беседы. И вывод этот обычно находился.

"Совсем плохая стала. Из ума выжила!" - бормотала она, возвращаясь в квартиру и тщательно запираясь на оба замка.

Так проходила неделя за неделей, месяц за месяцем.

Беседы Никитичны и Ирины Олеговны были предсказуемы, как газетные передовицы тех лет и всегда текли по одному и тому же руслу. Содержания в них было ноль, зато обоим старухам они были приятны. Это удовольствие было тем более сильным, что каждая получала его в своей плоскости.

Никитична наслаждалась разнообразием и выходом "в люди" - ведь для того, чтобы попасть к Симахович, ей нужно было пройти целый этаж, попутно заглянув еще к кому-нибудь из соседей или даже спустившись к почтовому ящику, что было для ее быстро дряхлеющего тела целым путешествием.

Удовольствие же, получаемое Ириной Олеговной, было другого рода. Она искренно считала Никитичну дурой и, общаясь с ней, снисходила до нее, черпая в этом для себя удовлетворение.

Кроме этого у Никитичны было одно несомненное достоинство, делавшее ее в глазах Ирины Олеговны незаменимой собеседницей: она была молчалива и необидчива. Этим она выгодно отличалась от прочих церемонных и болтливых старух, проживавших в доме. С этими старухами Ирина Олеговна всегда была в контрах.

"С ними невозможно разговаривать! Они меня не слушают! Разве это не возмутительно?" - жаловалась она навещавшему ее сыну.