- Ты соображаешь, бабка, который час! Ночь на дворе! - шипели на нее заспанные соседи.

- Ночь? - удивлялась Никитична. - То-то и видно, что ночь. А я-то, дура, смотрю, что у меня "люди" не показывают. Може, думаю, поломались?

С полным хладнокровием старуха поворачивалась и шаркала к себе. К окрикам и ругани, весьма часто сопровожавшими ее визиты, Никитична относилась презрительно, как к комариному писку. Уж что-то, а ругани-то она за свою жизнь наслушалась вволю и постоять за себя умела. Только иногда, если слова были особенно обидными или говорились с особенным разражением, старуха поучительно говорила:

- Ну и злая ты, девка, просто как собака. Уж и слова тебе не скажи. Пошла я к своим "людям". Не приду к тебе больше.

Но, разумеется, слова своего не держала и довольно скоро, забыв обиду, снова являлась в самое неподходящее время.

* * *

Деревенская сущность, задавленная городом, проявлялась в Никитичне самым невероятным образом и давала всходы то в виде гераней на подоконнике, то в проросшей прямо на балконе четвертого этажа березке, ушедшие в бетон корни которой старуха поливала из чайника.

Жажда стяжания была ей совершенно чужда, а если и проявлялась порой, то совершенно по-детски в виде страсти к цветным календарям, будильникам или пахучим, щелкавшим замочками сумочкам из искусственной кожи. В этих "ридикюльчиках", как она их называла, у Никитичны хранилась всякая ерунда: прищепки, булавки, позеленевшие швейные наперстки, цветные резинки, сточенная помада, картинки из журналов, привлекшие ее своею яркостью, пузырьки из-под лекарств и прочие вещи, которые с равным успехом могла бы собирать и десятилетняя девочка.

В достоинстве денежных купюр, тогда еще старых, не доживших до всевозможных обменов, Никитична разбиралась неплохо, считала тоже вполне удовлетворительно, однако порой пускалась на хитрость, прося кого-нибудь из сердбольных кассирш или соседей пересчитать свою немногочисленную наличность.