— Не уезжай.

Ехать, действительно, особой необходимости не было, можно было созвониться, выпросить отпуск…

Но я неожиданно очнулась. Откуда-то появилось странное ощущение, что каждый раз, когда я выбираю дверь, я оставляю за ней кусочек себя. Сияющий драгоценный кусочек то ли души, то ли чувств, то ли старого увлекательного сна. Дима делился со мной, но ведь и я делилась с ним: может, мечтами, может, собой? А вдруг однажды окажется, что я осталась здесь вся, без остатка, что я никогда уже не стану целой и не смогу жить… без Города? Без Димы?

Слишком быстро, слишком много. Слишком серьезно.

Я запаниковала.

Надо уехать — хотя бы на время.

Понять, разобраться.

А он открывал и открывал передо мной новые двери. И уже не просил — просто смотрел на меня, как будто запоминал. Как будто прощался.

Словно я умирала — день за днем.

Это очень раздражало: ведь между нами же всего сутки на поезде, я буду приезжать…

Он качнул головой.

— Ты не приедешь.

— Не приеду, если ты так хочешь! — взвилась я.

В последний вечер он сидел на ступенях магазинчика. Ждал меня.

— Ну что? — неловко сказала я под его молчаливым взглядом. — Прогуляемся напоследок?

Дима опустил глаза и поднялся. Сказал негромко — привычное:

— Выбирай.

— Вот эта.

Дима наклонил голову, словно прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Мне казалось, или он открывал двери все с большим и большим трудом?

Оглянулся через плечо.

— Твой выбор, Настя.

И дернул ручку. Я вышла на свет и ошеломленно застыла. Свет был серый. Серый, тусклый. Огромный пустой двор. Не пустой — заваленный мусором, битыми кирпичами, обвалившимися плитами. Дом все еще стоял, но крепость уже пала: темные провалы окон, серые плиты сорваны, под ними — бесстыдно обнаженные черные кирпичи — как уродливый шрам на лице от ожога. Дом сдался, потеряв свою сердцевину.