— Мне ж нельзя, я раненый, — решительно сказал он. — Это ты мне вроде как компенсацию за страдания выплачиваешь. Я тебя грудью и чем попало прикрыл, а ты меня теперь душевно благодаришь и руку жмешь. Ну и угощаешь, само собой.

— Не, ну ни стыда ни совести, — вздохнул я. — Хорошо, подкину тебе по сиротству твоему.

— Во-во, — нисколько не смутившись, радостно закивал Федька. — Ты хоть на машине, или мне, раненому герою, кровь мешками лившему, пешком топать?

— Глаза разуй, — сказал я, указав на припаркованный у самых госпитальных ворот «тазик» — маленькую, но шуструю и проходимую немецкую амфибию «Швимваген».

— До общаги меня сперва, ага? — сразу последовал заказ.

— А я тебя туда в любом случае — у меня еще дела есть, — сказал я. — Недосуг мне тебя с визитами катать. Потом с Настей заедем, ближе к делу. Годится?

— Вполне, — кивнул он, — все равно от вас ничего другого не добьешься. А что вообще делается?

— А ничего, — абсолютно честно ответил я. — Даже Иван бездельем мается, по-моему: папка у Милославского, от него абсолютно никакой информации, хоть он и обещал что-нибудь рассказать.

Влез в машину Федька все же с трудом: нога явно гнулась плохо. Но влез.

— А ты спрашивал?

— Спрашивал, — кивнул я, прикрывая тент. — На второй день его перехватил на Ферме и спросил. Но он сказал, что пока не готов говорить. Жди, сказал.

— А ты чего?

— Жду покуда, — пожал я плечами. — Что еще остается?

— А Иван говорит чего?

— Тоже молчит как партизан. Чего-то замышляют, похоже.

— Но хоть по делу мы сгоняли? — уточнил Федька.

— По моим впечатлениям — да, — честно ответил я. — Что-то они из этой папки зацепили.

Вообще я ожидал большего, если честно. Милославский, более чем настойчиво заманивая меня на работу к себе, обещал делиться информацией. Приз во всей этой истории для меня предполагался немалый — путь домой, обратно, так что хотелось быть в курсе и не хотелось быть использованным втемную.