– Ну, пожалуй, недели две. Или чуть дольше.

– И, конечно, в силу особых причин? А раньше это часто с тобой бывало?

– Честно говоря, ни разу. Видите ли… – и я стал рассказывать, что сделали со мной Белла и Майлз, и почему я решился на анабиоз.

Он положил мне руку на плечо.

– Ради бога, не надо. Я не психиатр. И у меня тоже хватает проблем. Меня интересует одно: станет твое сердце, когда тебя охладят до четырех градусов, или нет. Вот и все. И мне наплевать, из-за чего ты ложишься в анабиоз. Одним дураком меньше, если хочешь знать мое мнение. Но остатки профессиональной чести мешают мне санкционировать анабиоз человека, одурманенного алкоголем. Повернись кругом.

– Что?

– Повернись кругом. Я кольну тебя в левую ягодицу.

Я повернулся – он кольнул. Пока я растирал место укола, он продолжил:

– Теперь выпей вот это. Через двадцать минут у тебя в первый раз за весь месяц будет ясная голова… Итак, если у тебя есть хоть капля разума, в чем я сильно сомневаюсь, ты сможешь подумать и решить, что лучше: бежать от неприятностей или встретить их, как подобает настоящему мужчине.

Я выпил лекарство.

– Вот и все. Можешь одеваться. Документы твои я подпишу, но помни – я могу наложить запрет даже в последнюю минуту. Ни капли алкоголя, легкий ужин и никакого завтрака. Завтра в полдень я вновь осмотрю тебя.

Он отвернулся, не попрощавшись. Я повернулся и вышел. Внутри все болело, как огромный нарыв. Мистер Пауэлл уже подготовил мои документы. Когда я взял его, он сказал:

– Можете оставить его у нас и взять завтра в полдень. Этот комплект отправится с вами в будущее.

– А другие?

– Один мы оставим себе, другой направим в суд, третий, после того, как вы заснете, в пещеры Карлсбадского архива. Кстати, доктор сказал вам о диете?

– Конечно, – сердито ответил я, перебирая документы.