Пришлось отключиться от спятившего устройства.

- Ну, что скажешь? - устало поинтересовался Луговой.

- Знаешь, - сказал Рудик голосом, в котором было сомнение, - покличь-ка лучше мастера. А то как бы ты и Солнце не потерял.

Луговой обиженно засопел. Капитана известить, конечно, следовало. Но тут его осенило.

- Задам-ка я ему по трем ориентирам, - сказал он и взглянул на триди-экран, где был Рудик, - А что? Все так делают.

На этот раз автомат не стал противиться,

Они долго танцевали молча, словно бы музыка говорила за каждого из них; так бывает, когда оба хотят сказать одно и то же, но самолюбие или стеснение не позволяют начать разговор. Когда музыка смолкла, они остановились, растерянно глядя друг на друга. Молчание стало вдруг душным и вязким, секунды застревали в нем. Капитан сказал неожиданно хрипло:

- А бал ничего, удался... верно? Никто не скучает.

Зоя, словно не слыша, смотрела на него и ждала, пока он заговорит по-настоящему. Она давно уже решила, что ничего не нужно, потому что ничего не будет - просто ни к чему; но услышать слова ей хотелось, было просто необходимо.

- Зоя...

Она безмятежно улыбнулась; это стоило ей немалого усилия. Потом спохватилась, что они стоят, и люди смотрят на них.

- Пойдем...

Он понял ее и повел, взяв за локоть. Они подошли к стене там, где блестящая поверхность ее переходила в матовую. Капитан, не глядя, нажал пластинку, и матовая поверхность растаяла. Они вышли на прогулочную палубу, опоясывавшую жилой корпус корабля, и медленно пошли по ней. Палуба была прозрачна, и они ступали по звездам, звезды сияли впереди, и справа, и сверху, лишь слева была стена. Они молчали, пока светлый прямоугольник входа не скрылся за изгибом борта.

- Зоя, послушай...

Она хотела сказать что-то безразличное, даже, быть может, ироническое, но побоялась, что голос изменит ей. Устюг говорил волнуясь, захлебываясь - так говорят, наверное, раз в жизни. Зоя слушала и мысленно просила: