– Джон? Джон! Что с тобой? Скажи наконец, что случилось!

– А? Что? – вяло пробормотал я. – Это насчет матери. Наверное, мне придется повидать ее.

Нэнси с облегчением вздохнула и принялась за свой утренний ритуал: методическое заполнение многочисленных отделений коричневого портфеля юридическими документами, справочниками и блокнотами.

– Я думала, вы договорились, – заметила она, глядя в кожаное нутро своего прожорливого любимца и скармливая ему очередную пачку бумаг, которые все чаще приносила с работы, чтобы отвлечься от наших непрерывных ссор.

– Договорились? – поднял я брови. – Когда это нам с ней удавалось о чем-нибудь договориться?

Я знал, что это ее заведет: Нэнси никогда не сдавалась. К тому времени общими у нас остались одни только споры. Мы цеплялись за них, как за соломинку, надеясь если не спасти любовь, то хоть расстаться с иллюзией, что ничего не потеряли, а просто закончили препираться.

Она подняла глаза от портфеля, откинула каштановую прядь со лба и хитро прищурилась.

– Ты говорил, – провозгласила она, словно перед присяжными, – что вы видитесь, только если нет другого выбора.

– Она умирает, – ответил я. – Выбора нет.

Если бы я не был тогда так оглушен новостью, то оценил бы, наверное, то, что услышал в ответ. Услышал в первый раз за все время наших отношений. Никогда не понимал этого обычая. Странный способ разделить боль: взять на себя ответственность за то, в чем не виноват. Однако в последующие дни я слышал эти слова раз за разом и с удивлением чувствовал, что они помогают.

– Прости, Джон. Мне очень жаль, – сказала Нэнси.

3

Отвлечься от мыслей о матери оказалось не так уж трудно: я никак не мог забыть о Лоре – как о больном зубе, который то и дело трогаешь языком. Она была не просто очередной пациенткой, а каким-то наваждением, роковым шифром, который я был полон решимости разгадать ради нее и ради меня самого. То, что начиналось просто как тайна, очень быстро стало настоящим низвержением в ад.