Я же рассказывал все и про всех. Про тех, кто таскал сладости, кто врал, кто списывал контрольные, рисовал на стенах. Когда я выдал Пабло Петроцци, который украл велосипед, и он меня вздул, мать с гордостью врачевала мои раны, цитируя историю о юном христианском мученике, который позволил римским солдатам забить себя до смерти, но не отдал священную облатку, спрятанную за пазухой. Лишь годы спустя я с удивлением осознал, что все время, пока я был «послушником» своей матери, она практически ни разу ко мне не прикоснулась.

Первая трещина появилась, когда я был еще в семинарии. Однажды отец Хоппер сделал попытку отстраненно и очень деликатно объяснить нам то, о чем никто из класса, включая и его самого, не имел понятия: физическую сторону любви. Пока дело ограничивалось словами, все было нормально и вполне безобидно, но потом святой отец допустил роковую ошибку. Он отбросил научный жаргон и, подняв руку, сложенную так, будто хотел схватить воздушный шарик, пояснил со смущенной и глуповатой миной:

– Мужчина ласкает грудь женщины…

В классе словно взорвалась невидимая бомба. Ученики застыли как парализованные. Мы к тому времени уже имели представление о женских грудях – чисто теоретическое, разумеется, – обменивались шуточками и все такое, однако в тот ошеломляющий момент впервые осознали их реальность и то, что их может трогать и даже ласкать мужская рука. Вдобавок каждый из нас понял, хотя бы в глубине души, что самому отцу Хопперу этого восхитительного ощущения познать никогда не дано.

Женский вопрос тут же стал во главу угла. Эфемерные привилегии праведной жизни не могли составить ему никакой конкуренции. Я начал встречаться с девушками – мать поджала губы. У меня завелась постоянная подружка – мать была ранена в самое сердце. Когда я объявил, что не пойду в духовный колледж, а буду поступать в университет, ее лицо окаменело, и она перестала стирать мое белье.