По первому разу выпили, не стукаясь чарами. Изголодавшись по горячему, не щадил боярин заедков — на глазах таяли грудки шанежек творожных, пирогов с брусникою, паренной в меду репы. Изредка заглядывал Ондрюха, самолично затаскивал свежатину. В полумраке тихо светила лампада, выблескивая угол с божницею.

— А все ж, Якимыч, — вымолвил наконец воевода уже требовательно, — что стряслось-то?

Качнулся и пал набок неловко поставленный ковшик, узкая бледная струйка потекла по столешнице.

— Степь пришла, воевода. — Михайло сцепил руки, положил голову, словно невмоготу было удержать. — Степь, да не та, что ранее бывало! Лютое племя, татарове, упало с полуночи на пронские рубежи. Юрий рязанский со всею родней в поле супротив вышел, встал, да не сдюжил. А грудня

Тяжко, истово осенил себя крестным знамением городовой.

— Избави Господь от напасти! Не слыхано, чтобы в зиму степь поднялась…

— То-то, не слыхано! Только не наши сие степняки, чужедальние. И не заступить дороги…

— Много нешто?

— Тьма…

— А князь что?

— А что князь?

Помолчали. Выпили, не закусывая.

— А у меня на Рязани-то свойственник был, — тоскливо вымолвил Борис Микулич. — Да и ты ж его знать должен: боярина Льва сынок. Цел ли?

— Коловрат-то? — Михайло Якимыч согласно кивнул. — Ведаю Евпатья. Добрый молодец. А баснями тешить не стану: никого вживе нет, пуста лежит Рязань…

— Так что ж князь-то? — не спрашивая, но словно требуя чего-то, выдавил хозяин.

— Эх, Микулич… Князя дело княжье. Седмица тому, за день, как мне путь лег, собралась Дума; до света сидели. Порешили раскидать дружину по градам… авось проредят орду на приступах; в поле все одно не устоять. Еремея помнишь ли?

— Глебыча? Кум мой…

— В Коломну послан.

— То добро. Еремей вояка цепкий, за так града не отдаст.

— И еще, Микулич. Княжичей старших князь тож по крепостям разослал.