– Какие свежие сплетни могут быть на Станции?

– Те же, что во всех закрытых институтах. Кто с кем, и почему. Поневоле захочется выбраться на поверхность.

– А опасность? – Крамер невольно покосился на руку Вероники, лежавшую поверх переплета. На тыльной стороне кисти был заметен шрам.

– А опасности организуют… Вы ведь добиваетесь от нас четкой организации?

Она поднялась и поставила книгу – громоздкий, весьма потрепанный том – на полку, вернулась к креслу, но не села, осталась стоять напротив – невысокая, светлые волосы до плеч, неизменная черная кожаная куртка, протершаяся по швам и косынка на шее (на Станции ходили в цивильном). Довольно приятная женщина, но типичный сухарь, в отличие от Эммы и Лины.

Не успел Крамер вспомнить о Лине, как запела дверь и Лина появилась на пороге, видимо, только что сменилась, а следом за ней ввалился Андерсон.

– Привет, – буркнул он.

Лина вместо приветствия кивнула с небрежностью, позволительной только красивым женщинам.

– Взаимно. Я не знал, Бен, что вы так скоро вернетесь.

– Жестянка подобрала, а то добирался бы… – На Гекате, как и везде, жестянками именовали флаеры, а вездеходы – саркофагами. – А вы тут воркуете, как я погляжу.

– Я только отговаривал Веронику от дежурства на связи.

– А я говорю, что от меня не отломится, если я раз в неделю выйду со станции.

– Что? Что? – моргнул Андерсен.

– Действительно, Вероника, вы иногда как-то непонятно выражаетесь.

– Ну, это устарелая конструкция. Допотопный сленг. Означает, что я не понесу ущерба. Мы, историки, иногда забываем, в каком веке живем… – она нагнулась над креслом. – Лина, это не ваше хозяйство я здесь обнаружила?

– О! Мое вязание. Вот спасибо! А я-то места не нахожу, все думаю, где я его позабыла.