В девять тридцать вечера я сел на Бродвее в трамвай и начал выполнять указания, которые дал мне Дональд Уилсон. Они привели меня к угловому дому на лужайке за живой изгородью.

Горничная, открывшая дверь, сказала, что мистера Уилсона нет дома. Пока я объяснял, что у нас назначена встреча, к двери подошла стройная блондинка в чем-то зеленом шелковом, лет около тридцати. Она улыбнулась, но жестокость из ее голубых глаз не исчезла. Я объяснился повторно.

— Мужа сейчас нет. — Она еле заметно шепелявила. — Но если вы условились, он, вероятно, скоро приедет.

Женщина провела меня наверх — в красно-коричневую комнату, выходившую окнами на Лорел-авеню. Там было много книг. Мы сели в кожаные кресла, вполоборота к каминной решетке, за которой пылал уголь, и миссис Уилсон принялась выяснять, какие у меня дела с ее мужем.

— Вы живете в Отервилле? — спросила она для начала.

— Нет. В Сан-Франциско.

— Но вы здесь не первый раз?

— Первый.

— Правда? Как вам нравится наш город?

— Я еще мало видел. (Это была ложь. Я видел достаточно). Я приехал только сегодня днем.

— Невеселое место, — сказала она, — сами увидите.

И тут же вернулась к допросу:

— Наверное, все шахтерские города такие. Вы занимаетесь горным делом?

— Сейчас нет.

Она посмотрела на каминные часы и заметила:

— Невежливо со стороны Дональда заставлять вас ждать так долго после работы.

Я сказал, что это не страшно.

— Хотя, может быть, вы не по делу? — предположила она.

Я промолчал.

Женщина рассмеялась — коротко и резко.

— Я не всегда такая любопытная, — сказала она весело. — Но у вас такой загадочный вид — просто нельзя удержаться. Может быть, вы бутлегер? Дональд так часто их меняет.