Красная — будто налитая кровью.

Скай понимал, что это значит: солнце достаточно высоко поднялось над выпуклой поверхностью планеты, и лучи отразились от заходящего ночного светила. И все же он не мог унять внезапную дрожь.

«Просто мне холодно, — подумал Скай. — Лягу в постель, натяну на голову одеяло и подремлю до будильника. Буду лежать, пока в комнату не проникнет солнечный свет. Желтый, а не красный».

Он шагнул к своему убежищу, но вдруг резкое движение внизу заставило его замереть: кто-то молнией скользнул из лунного серебра в тень, но не успел целиком скрыться за деревом и слиться с тьмой. Скай заметил край длинного плаща на траве, мертвенно-белую кисть, обхватившую ствол, и вторую руку, с вытянутым пальцем, простертую к дому; увидел, как колышется серый капюшон.

Скай зажмурился, но уши заткнуть не смог.

— Они здесь, — просочился из темноты хриплый голос. — Принеси их. Отдай мне!

Больше всего на свете хотелось верить, что это лишь сон. Скай боялся ночных кошмаров, но к ним он хотя бы привык. Если снится что-то страшное, можно проснуться, успокоиться. Теперь же он бодрствует, а значит, и костлявая рука, и серая накидка — все всамделишное. Как и то, что вместо лица, залитого кровавым лунным светом, под капюшоном таится пустота.

Скай закричал. Его долгий сдавленный вопль был исполнен ужаса. Пока крик рос и набирал силу, фигура в плаще оставалась неподвижной, а затем взлетела и поплыла к окну, маня Ская истлевшим пальцем. Тот наконец услышал, как родители торопливо надевают халаты — свет из коридора выхватил во тьме комнаты прямоугольник, поспешные шаги устремились к спальне. Но лишь в тот миг, когда дверь распахнулась настежь, бледная рука опустилась, а капюшон упал. Только тогда призрак, выскользнув из-под прицела внезапно включенной лампы, сгинул — растворился в тени яблоневой аллеи.