- Я вовсе не смеюсь, Элен, с чего вы взяли? - Но улыбаетесь, что еще хуже, - заявила Леночка. - Хорошо, буду серьезен, как гробовщик. - Фу, Саша, что за сравнение. - Не лучше и не хуже других... Позвольте, - сказал Грибоедов, отбирая у нее пистолет. Сказал уже без улыбки. Прикосновение к оружию всегда возвращало ему серьезность. Он зарядил пистолет, взвел курок. Очередной выстрел гулко отозвался в рощице. И, само собой, из-за ближайших деревьев, будто еще одно эхо, раздался оглушительный птичий крик. Переполошенная стая шумно снялась в небо. Странный каприз для юной красавицы - во что бы то ни стало научиться стрелять. Впрочем, не столь уж юной и не столь уж...Да и муж мог бы научить не хуже - как-никак, бывший капитан, воевал в двенадцатом. Впрочем, Булгарин не любил вспоминать о своей службе в армии Наполеона, о нашествии двунадесяти языков, равно как и о польском своем происхождении. А почему, собственно? В наше-то время... Если и попрекнет кто, разве что из вечно недовольных и уязвленных беллетристов. Не пользующихся благосклонным вниманием читающей публики. Публика, конечно, дура, но и литераторы, судя по всему, ненамного умнее. Да, странная погода, странный каприз, и странно, что сам Грибоедов получал большое удовольствие от этих уроков. Впрочем, этого он не показывал. Ибо стыдился необъяснимых чувств и необъяснимых поступков. Хотя все ли на свете подлежит объяснению? Леночка захлопала в ладоши: - Браво, браво, Саша, ей-Богу, жаль, что вы не военный. Вы были бы необыкновенно хороши в мундире. - Вряд ли, - сухо сказал он. - Была у меня тяга к военной карьере - в юности. К счастью, чаша сия меня миновала. - Теперь позвольте попробовать еще раз, - сказала Леночка. - Прошу, мадам. - Как вы, однако, серьезны, Александр Сергеевич. Грибоедов рассмеялся и развел руками. - На вас, право, не угодишь. То я смеюсь не вовремя, то излишне серьезен. - Напрасно вы спорите, - упрямо сказала Булгарина.