Думаю, что и к Рождеству не будет. Я уж не чаю увидеть его наяву и, быть может, потому часто вижу его во сне. Все мои сны, все мои ночи сейчас заполнены снегом, неведомо откуда и неведомо куда летящим. Белый снег на глубоком черном фоне - и ничего более. Чувствую, как он ложится на лицо, как морозные иглы покалывают щеки, как ледяная влага касается ресниц. Но... Но, брат мой, но... Просыпаюсь, а снега нет. Сон - и только. У вас он уже давно выпал. И лежит белым покровом на всем - на полях, на площадях... О, я знаю! Я видел площадь Северной Пальмиры... Помнишь ли? И четкие ряды каре... Помнишь? Дальше, само собой, рифмуется: "в декабре". Кстати, у поэта нашего сказано: "он", а не "я". "Он видел площадь", и так далее. Или "видит"? Он видит площадь Северной Пальмиры и четкие ряды каре... В декабре. Кажется, так. Не помню точно, а шарить меж книг не хочется. Бросать письмо, вставать, идти к полкам... Обленился, да и нога болит, мочи нет. Ах, Северная Пальмира, звезда моя полуночная, белый снег! А вот у меня за окнами дождь. И сегодня, и вчера, и третьего дня. Отверзлись хляби небесные. Дом мой покачивается, подобно ковчегу патриарха Ноя, того и гляди - поплывет. Куда? Сквозь дождь, сквозь ветер - в пустоту? Впрочем, дом крепок и никуда не уплывет, да и дождь, скорее, обычный. Серый, унылый. С тупым постоянством бьет в окно. Будто картечь. Вот, видишь ли, написал "картечь" - почему? откуда? - не знаю сам. Удивительно. Ведь непохоже, совсем непохоже на картечь, скорее на дробь полкового барабана, да и то - ежели бьет в него неумелый барабанщик. Прихотлива память человеческая. Есть ли что прихотливее ее? Разве что любовь. Ну, конечно же, любовь столь же прихотлива. Ergo, любовь - это память, память - любовь...Что же такое исповедь? Не просто, вернее, не только христианская, а вообще исповедь? Вдруг, вдруг, брат мой далекий и молчаливый, это и есть знаменитая и загадочная Любовь? Помнишь, у сурового флорентинца: "Высшей Силой, Полнотой Всезнанья и Первою Любовью сотворен..."? Кто знает...