Белый, белый, белый снег устилал площадь, хрустел и скрипел под ногами, громко, весело - мороз градусов в десять, хорошо! - если бы, если бы не ветер, злой, пронизывающий норд-ост, полуночный злодей. Морозные иглы окрашивали румянцем лица солдат, морозный воздух делал четким их беглый неровный шаг, усиливал, очерчивал голоса; впрочем, связных слов не было, был слитый воедино говор стеклянного оттенка (или только казалось?), вот ведь, взглянуть на лица - губы сжаты, а воздух полон невнятным говором. Панов оглянулся. Он шел впереди неровного, готового вот-вот смешаться строя, и давно забытая лихорадка - ожидание неожиданного - путала его мысли. Вот и Кожин молчит, брови насуплены, лицо решительно у подпоручика, в руке - сабля наголо, иней на эполетах, а все-таки... Замерзшие губы растянула улыбка. Панов отрешенно улыбнулся: чему? - вот этому утру (Одоевский, вчера: "Ах, как славно мы умрем!"), бесшабашно-радостным лицам солдат, Зимнему, даже колючему морозу и сердитому ветру, короче - всему. Рота Лейб-гвардии Гренадерского полка, во главе с поручиком Пановым и подпоручиком Кожиным, при комплекте боеприпасов, с примкнутыми штыками, проследовала во внутренний двор Зимнего дворца, и тут только отрешенность оставила Панова: во дворе спешно строились гвардейские саперы, а комендант Башуцкий, стоявший тут же, в расстегнутом мундире, завидя лейб-гренадерские мундиры подходивших, поспешил к ним, хваля срывающимся голосом "за усердие в защите престола". Тут уж и Кожин заметил, что к чему, крикнул звонко: - Ошибка! это не наши! - и, поворотясь к остановившимся гренадерам, скомандовал: "Налево кругом!" Башуцкий замер с распахнутым ртом, полковник Геруа, строивший саперов, скомкал слова команды, меж тем как лейб-гренадеры спешно выправляли свою оплошность.