— Мог это быть парик? — прервал ее Сорин, и она засмеялась.

— Господи, какая я все же дура! И еще учила чему-то детей в школе двадцать восемь лет! Конечно же, парик! Отличный заграничный парик!

Внимательно слушавший ее Седов тут же подскочил к письменному столу, выгреб из ящика с полдюжины париков и вывалил их на ковер.

— Из таких?

— Пожалуй. Во всяком случае, из этой коллекции.

Совершенно очевидно, что она рассказала все, что видела, однако Сорин с тоской подумал, что придется расспрашивать ее в расширенном диапазоне, придется выжимать из нее информацию, поскольку она пока единственный свидетель, жилец этого дома и, судя по всему, многолетний. Вот и получалось, что человек пришел добровольно, из чувства гражданского долга, а сейчас его начнут допрашивать, вытягивать не только факты, но и предположения о жизни соседа. Сорин всегда ненавидел эту фазу расследования, когда методика дознания заставляла людей говорить то, что им совершенно не хотелось, не согласовывалось с понятием их совести и попросту порядочности. Но другого пути нет.

Чувствуя, как его корежит от собственных слов, Сорин спросил небрежно:

— Вы давно живете в этом доме, Анна Николаевна?

— Всю жизнь, — с готовностью ответила она.

— А Княжин?

— Лет тридцать из своих пятидесяти.

— Были знакомы?

— Не более того, как знакомы соседи. Чуть больше, быть может.

— Какой у него был круг знакомств?

Она засмеялась.

— Боже, о чем вы спрашиваете?! Человек в эстрадном мире! Порой у нас на дворе, можно сказать, были целые демонстрации! Весь эстрадный бомонд наведывался к нему в гости! Легендарная Алла, бессмертный Иосиф! Днем видишь их у нас внизу, а вечером — поют по телевизору. Про двор я говорю в том смысле, что выгуливаю собаку, ну и невольно вижу, кто приходит, кто уходит.