– Чудесное имя.

– А как зовут вас?

– А меня зовут, – я набрал полную грудь воздуха и низким, насколько было возможно, голосом пробасил: – Онуфрий Балалаевич.

Она даже подпрыгнула от восторга на стуле и засмеялась так, словно по комнате рассыпались серебряные колокольчики.

– Ой, папка! Смешной! А почему тебя все зовут Григорий Иванович? А иногда, – тут она прижала палец к губам, словно доверяла большую тайну, а иногда Григ.

Теперь подпрыгнул на стуле я. Но только не от восторга, а от неожиданности. Подпрыгнул да еще подавился горячим чаем. Солнечный зайчик с огромным белым бантом на макушке тихо повизгивал от распиравшего его смеха.

Я фыркнул, прокашлялся, взял себя в руки и сказал:

– Мы же договорились играть. Значит, пока меня нельзя называть папой. А откуда ты знаешь, что меня зовут Григорием Ивановичем, или Григом?

– А откуда ты знаешь, что меня зовут Оля?

– Я этого не знаю.

– Так ведь это в игре. А вообще, откуда ты знаешь, что меня зовут Оля?

Я чуть было не брякнул, что я ее вообще не знаю, не только что ее имени, но вовремя спохватился.

– Ну, видишь ли, папы обычно знают, как зовут их детей. Они сами выбирают им имена. Вот и я… А откуда ты знаешь мое имя?

– Я же слышу, – и она постучала пальцем по своему уху.

– Понятно, – сказал я, чувствуя, что все больше и больше запутываюсь. А в каком классе ты учишься? И в какой школе?

– В первом классе «Б». В школе… в первой школе.

– Это здесь, недалеко, за углом? На Зеленой улице?

– На Зеленой… Можно, я еще съем пирожное, папа?

– Конечно, Оленька. – Я, наверное, придумал хорошую игру. Но я был настолько растерян, что потерял способность задавать вопросы, кроме таких: «Как зовут твоего папу?» и «Откуда ты взялась здесь?»

Мы еще минут пятнадцать продолжали играть в придуманную мною игру. Причем девочка показывала поразительную осведомленность обо всем, что касалось меня. Я же удивлялся все больше и больше и наконец понял, что игра ей надоела. Уж очень скучные и нелепые вопросы я задавал.