Темноту заполнили ужасающие рыдания — то был знак для меня; я медленно повел рукой под пиджаком, потянулся пальцами к воротнику, где с моей шеи свисал кулон, и развернул его наружу обратной стороной, где под стеклом был портрет Гарфилда. Пока собравшаяся семья глазела, как мотылек все приближается и приближается к своей огненной гибели, Шелл включил маленький фонарик у себя в правом рукаве, а левой рукой принялся накачивать резиновый мячик, прикрепленный к тоненькому шлангу под пиджаком. Из отверстия в бутоне цветка на его лацкане заструились разреженные пары воды, создавая в воздухе над столом невидимый туман.

Бабочка нырнула в пламя, и оно с треском полыхнуло, послав к потолку тоненькую струйку дыма: в этот момент на мой кулон упал луч света из рукава Шелла, а я чуть подвинулся, чтобы картинка с кулона отразилась в сгустках пара над столом.

— Я здесь, Маргарет, — раздался загробный голос из ниоткуда и отовсюду.

Над нами материализовался туманный образ Гарфилда. Он хмурился, глядя из небытия: верхняя губа оттопырилась, ноздри расширились, словно и в потусторонней жизни он был осведомлен о скорби своей жены. Сестра вдовы посмотрела на него, квакнула по-лягушачьи и шлепнулась физиономией об стол. Сама же вдова отпустила мою руку и потянулась к строгому лику.

— Гарфилд, — сказала она. — Гарфилд, я тоскую по тебе.

— И я по тебе, — изрек призрак.

— Ты страдаешь? Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке. Здесь все хорошо.

— Как я могу быть уверена, что это и в самом деле ты? — спросила вдова, прижимая руку к сердцу.

— Ты помнишь тот летний день у залива, когда мы нашли синюю бутылку и я сказал, что люблю тебя?