Но больше всего его интересовала истинная степень скорби лоха. Он мне постоянно напоминал:

«Глубина скорби прямо пропорциональна степени доверчивости». Иными словами, чем сильнее человек жаждал контакта с потусторонним миром, тем легче было его обмануть. Время от времени нам попадалась какая-нибудь гадюка, маньяк-разоблачитель, одержимый идеей вывести нас на чистую воду, но Шелл выявлял таких за первые же пять минут разговора.

— Ты наблюдай за Носом, Диего, — говорил он. — Если человек врет, ноздри у него слегка раздуваются. Зрачки становятся чуть шире. Если человек худой, его выдает жилка, пульсирующая на шее.

Вот ведь парадокс: Шелл торговал духовными вещами, но при этом постоянно был сосредоточен на физических явлениях.

— А как продвигаются твои занятия? — спросил меня Шелл, когда мы неслись по дороге.

— Читаю Дарвина «Происхождение видов».

— Мой герой! — рассмеялся он. — Ну и что ты об этом думаешь?

— Мы обезьяны. — Я поправил тюрбан.

— Как это верно.

— Бог — это фикция. Природа — вот истинный бог.

— Да, все это сотворило не какое-то совершенное существо, — сказал он, отрывая правую руку от баранки и изящным жестом описывая круг в воздухе. — Все это дело случая и маленьких ошибок, которые и дают усиливающийся со временем эффект. Представь себе замысловатый клетчатый рисунок на крыльях испанской бабочки-мокрицы, — (одно время у нас была такая), — он стал следствием крошечной ошибки в раскраске одной-единственной гусеницы, и эта ошибка потом дала такой эффект.

— Ошибки лежат в основе всего, — сказал я.

Он кивнул:

— Вот это-то и прекрасно.

— Но ты никогда не совершаешь ошибок.

— В том, что касается работы, я стараюсь не ошибаться. Но можешь мне поверить: и я совершал ошибки — жуткие, ужасающие ляпы.